– Это же очевидно! Захоти она передать вам какие-то сведения, она могла бы положить их в конверт, написать на конверте ваше имя, приклеить марку и опустить в ближайший почтовый ящик.

Конвэй уже думал над этим.

– Эта таинственность, вся чепуха с «плащом и кинжалом»… Да это просто западня.

– Я не могу упустить шанс добыть сведения, – веско сказал Конвэй.

– Значит, вы все-таки пойдете?

– Да, я пойду, – упрямо сказал он. – Вы что-то сказали насчет ее голоса?

Она кивнула.

– Что же?

– Я тренировалась слушать голоса по телефону. Два года я была оператором на телефонной станции. Что-то в ее голосе… Скажите, вам не показалось, что вы когда-то уже слышали этот голос?

Конвэй нахмурился:

– Как вы догадались? Действительно, есть что-то знакомое, скорее в быстроте речи, в паузах между словами, чем в тембре.

Ева Кэйн кивнула.

– Мы ее знаем, – сказала она. – Она из тех, кто бывал у нас в офисе. Вы говорили с ней. Она как-то меняет свой голос – тембр голоса. Но скорость речи, паузы между словами не изменились. Она из тех, кого мы оба знаем, и это только усиливает мои подозрения. Почему она лжет вам? То есть зачем ей хочется остаться неизвестной?

– Тем не менее я собираюсь пойти, – заявил Конвэй. – Эти сведения слишком ценны для меня. Я не могу позволить себе не делать ставки в этой игре.

Неожиданно Ева Кэйн опять превратилась в лишенного индивидуальности профессионального секретаря.

– Прекрасно, мистер Конвэй, – сказала она и покинула комнату.

Конвэй сверил часы с сигналом точного времени по радио и минута в минуту, как было условлено, выехал по указанному маршруту. Он трогался с места, только когда светофор менял цвет; ушел от машины, которая, судя по всему, пыталась следовать за ним, но безнадежно запуталась в потоке других машин; ушел и от разгневанного регулировщика, свистящего ему. Потом Конвэй влился в автомобильный поток и двигался вместе с ним.